ВМ, 18 июля 2005 года
Наталия Зимянина
Такого в мире больше нет
Генеральный директор Большого театра
Анатолий Иксанов об опере, балете,
спонсорах и фандрайзинге
«Я минимально вмешиваюсь в
творческий процесс. Я создаю для него
условия. Но за все отвечаю – я».
– Анатолий Геннадьевич, вы у нас из
питерского десанта. Сколько лет вы уже
в Москве?
– Семь. Два года – на телеканале «Культура»
и пять – в Большом академическом.
– Вы уже можете сказать, что
прижились здесь? Москва уже не
раздражает вас, как обычно
петербуржцев, которые нам пеняют, что
мы слишком быстрые, неинтеллигентные?
– Я пережил, конечно, сложный период
привыкания. Темпоритм в Москве и в
Петербурге действительно разный. В
Питере даже разговаривают медленнее!
Но сегодня я уже больше чувствую себя
москвичом. Простой пример: я редко стал
наведываться в Питер. Только по крайней
необходимости. Хотя и мама там, и два
родных брата. Раньше бывал, на выходные
летал. Сейчас даже не чувствую
потребности. К сожалению… К сожалению!
Далеко не у всех питерцев сложились
отношения с Москвой. У меня же такое
ощущение, что я вообще всю жизнь был
москвичом. Вот только иногда, когда
называют какой-нибудь адрес, бывает, я
ума не приложу, в какой части города это
находится.
– Вы представитель уникальной
профессии – организатор театрального
дела. В Москве с ними по-прежнему плохо…
А про вас ходит легенда, что вы первый в
России запустили термин «фандрайзинг».
– Это правда.
– Ну, тогда объясните нам,
непросвещенным, доступно, что это за
зверь такой?
– Фандрайзинг – это сбор внебюджетных
средств для некоммерческих
организаций. Для культуры, искусства,
образования, здравоохранения.
– Догадываюсь, что вы привезли
словечко из Америки… Как получилось,
что вы там оказались?
– В 1991 году, когда еще был Советский
Союз, Фонд Форда предложил программу
обучения театральных менеджеров.
– Очень вовремя, кстати.
– Был очень большой конкурс…
– А вы в это время были кто?
– Я был заместителем директора
товстоноговского БДТ. Конкурс проходил
по всему необъятному Союзу в три тура. В
результате нас отобрали 6 человек.
– А вы уже знали английский?
– Я специально учил его.
– И сколько пробыли в Америке?
– Три с половиной месяца. Нас шестерых
раскидали в разные концы Соединенных
Штатов. Я оказался в Милуоки. Ни одного
знакомого… Через месяц я понял, что в
Милуокском репертуарном театре мне
постигать больше нечего. И попросил
направить меня в Йельский университет
– прослушать курс лекций именно по
фандрайзингу. Потому что у нас в стране
ситуация со спонсорами была абсолютно
нова, при советской власти вообще не
было такой категории – спонсоры.
– Знаменитый фонд БДТ был создан по
вашем возвращении? Он еще существует?
– Он был так ладно скроен, что
существует по сию пору!
– И вот вы оказались в Большом театре…
Это при ком? При Васильеве?
– Нет, как раз когда меняли Васильева и
Коконина (художественного и
административного директоров Большого.
– Н.З.)
– А-а, вы пришли вместе с дирижером
Рождественским. Но он совершенно
затмил ваше появление своими
экстравагантными поступками…
– Это хорошо. У меня было время
разобраться.
– Трудно забыть, как он повелел
уничтожить балет «Дочь фараона» как
ничтожный. Смешная история.
– Это один из самых востребованных
спектаклей сейчас.
– Ну, хорошо, вы пришли в Большой – и
за что взялись прежде всего?
– Большой театр – самый гигантский
театральный организм в мире. 3000 человек.
Кроме основной деятельности, это и дома
отдыха на Черном море и здесь, в
Серебряном Бору, и детсад, и
поликлиника, и художественно-производственные
мастерские.
То есть масштаб меня с самого начала
потряс! Но надо было оценить, что у нас
есть и чего мы хотим, и двигаться вперед.
Поэтому я начал с того, что пригласил
американскую консалтинговую компанию
Маккинзи. Мы наметили 12 направлений.
Повышение зарплаты. Увеличение числа
премьер. Привлечение самых известных
режиссеров и хореографов… Но
первейшая задача была такая: резко
повысить финансовую составляющую
театра.
– Как это? Из воздуха?
– Поменяли всю систему продажи билетов
– очень подробно разбирались с ценами.
У нас огромное количество расценок.
– Я заметила: теперь разные цены – на
старые спектакли, на новые, на премьеры.
Опера дешевле, балет дороже.
– А еще ввели оплату билетов через
Интернет: едешь в Москву – можешь
заказать билет из любой страны.
Увеличили число дистрибутеров.
Количество касс. Срок покупки билетов
растянули до 60 дней. И продажа билетов
увеличилась сразу более чем на 4
миллиона долларов.
– На что пошли деньги в первую
очередь?
– На оплату наших ведущих артистов.
– А кому принадлежала недавняя
гениальная идея пускать студентов за 20
рублей на любой спектакль?
– По сути, это идея Георгия
Александровича Товстоногова. Он
говорил: «Студенты на спектаклях БДТ
должны висеть в зале гроздьями!»
– И висели же! Помню, сама висела!
– Сначала мы не верили, что идея будет
иметь такой серьезный успех. Мы начали
с 20 билетов в день. Довели их до ста.
Студенты записывались с утра! Это не
очень хорошо, потому что с утра надо
быть на лекциях. Но я был потрясен такой
их тягой: считалось же, что наша
молодежь предпочитает клубы и
дискотеки.
– Эта система сохранится?
– Обязательно.
– А почему все-таки на балет дороже
билеты? Потому что у балетных больше
физических затрат и они раньше выходят
на пенсию?
– Нет. Просто это российская традиция.
На Западе, наоборот, билеты на оперу
дороже. Но в России исторически так
сложилось – больше интерес к балету. А
мы, как я сказал, привели цены на билеты
в соответствие со спросом. Есть целая
компьютерная методика… Завысить цены
– будет полупустой зал.
Занизить – их тут же раскупают, и
разница оседает в карманах спекулянтов.
Здесь очень важно попасть в точку.
– Вы на гастроли в Америку сейчас
везете балеты. Почему балеты наши
котируются, а опера не очень?
– Во-первых, оперные гастроли через год
в это же время у нас состоятся в той же
Америке. Сейчас согласовываем
репертуар. Во-вторых, в этом году было
много оперных гастролей. Только что
театр вернулся из Любляны с «Огненным
ангелом». Сейчас уезжает в Швецию с «Турандот».
В конце августа в Афины едет «Макбет».
– В Америку Большой везет балеты «Дон
Кихот», «Спартак», «Дочь фараона» и «Светлый
ручей». Весь спектр, ничего не скажешь…
А что, «Спартак» в Большом разве еще
идет?
– Редко.
– А кто ж теперь танцует Спартака?
– В Америке – Клевцов и Воробьев. У
Белоголовцева, к сожалению, травма.
– Последние два сезона в Большом
театре дали ошеломительную палитру
стилей. Что-то может нравиться, что-то
не нравиться. Но главное – есть
ощущение живого театра.
– Чего мы и добивались.
– Анатолий Геннадьевич, а что если бы
победила концепция державного театра-музея
с традиционными постановками? И вам
предложили бы его возглавить? Вы бы
согласились?
– Ну, кто это сейчас может предложить?
– Все в стране могло быть по-другому.
– Было бы по-другому – и я был бы другой.
К счастью, у нас никто не имеет права
влиять на репертуарную политику театра.
И об этом Путин говорил конкретно в
своем ежегодном послании Федеральному
собранию. Никто, ни один
государственный орган не смеет
вмешиваться в творчество. Поэтому
слава богу, что мы живем а такой стране,
где никто не может диктовать: вот этот
театр будет таким, а этот – таким.
Конечно, это серьезная ответственность
для руководителя. Больше, чем при
советской власти. Тогда функции
директора были совсем другие.
Репертуар формировался в ЦК КПСС.
– В западных странах есть такая
должность – интендант. Чем вы сейчас
отличаетесь от интенданта? Или
генеральный директор – это выше?
– На западе меня называют интендант.
Вопрос ведь в нюансах. Нюанс Большого
театра в том, что я как главное лицо (скажу
скромно, что у нас единоначалие)
минимально вмешиваюсь в творческий
процесс. Я создаю для него условия. За
все отвечаю я. Но свои полномочия в
творческом смысле я делегирую
музыкальному руководителю Александру
Ведерникову и руководителю балета
Алексею Ратманскому.
– Вы, специалист по фандрайзингу, как
его осуществляете технически? То есть в
какой форме ходите с протянутой рукой?
На фуршете бочком придвигаетесь с
бокалом к возможному спонсору? Или
звоните знакомой шишке: пристегните
мне банк какой-нибудь?..
– Нет. Театр перешел на перспективное
планирование на три, четыре, пять лет
вперед. Сегодня мы знаем, что будем
делать в 2008 году. Соответственно
выстраиваем и финансовую стратегию.
Задолго рассчитываем доходы-расходы.
Сама финансовая составляющая состоит
из трех частей: бюджетного
финансирования, наших собственных
средств и спонсорства и меценатства.
Опять же политика театра – в
установлении долгосрочных партнерских
отношений с крупным бизнесом. В первую
очередь, с российским. Раньше такой
практики не было. Важно было привлечь
наших бизнесменов, заинтересовать их,
стимулировать их социальную
ответственность перед обществом.
– Как же заинтересовать-то? Что все-таки
побуждает их к помощи? Престижность?
– В первую очередь. Возможность
поставить свой бренд рядом с брендом
Большого тетра. Как ни крути – все же
главный музыкальный театр страны!
Второе: мы ведем постоянную
кропотливую работу с нашими партнерами.
Системную. Долгосрочную. К примеру,
возьмем Банк Москвы. Во-первых, они
проверили нас – потому что им важна и
наша репутация тоже.
Во-вторых, наш театр, в свою очередь, не
привлекает к сотрудничеству
сомнительные компании, банки. Или,
скажем, я никогда не позволю, чтобы на
афише Большого театра стоял логотип
памперсов. Так происходит сложный
селекционный отбор. У нас же есть еще
попечители – тоже представители
крупного российского бизнеса.
Когда намечается новый партнер, мы с
ними обязательно советуемся: насколько
это важно и престижно, не потеряем ли мы
репутацию… Есть определенные
ограничения. Например, если у нас
автомобильный спонсор, мы не имеем
права контактировать с аналогичными
компаниями, работающими в той же
отрасли. Это как раз условие
фандрайзинга.
– Я посмотрела список премьер
последних двух сезонов. Судя по
обозначению в буклетах, в них вложился
Банк Москвы: тут и «Мазепа», и «Огненный
ангел», и блистательный «Летучий
голландец», и абсолютная мировая
режиссерская классика – стрелеровский
«Фальстаф», «Мадам Баттерфляй» Уилсона…
Вы как-то учитываете мнение банка? Да,
театр свободен. Но мнение-то они
высказывают? Что вообще спонсоры имеют
со своего спонсорства?
– Приглашение на премьеру, обязательно.
Возможность проводить у нас
корпоративные встречи. Выделяется
квота билетов… Есть целый пакет
ответных привилегий. Это все как раз
наука фандрайзинга! А с репертуаром мы
спонсоров предварительно знакомим. И
они выбирают, что хотят поддерживать.
Скажем, Шостаковича. Другая форма –
помощь в текущей деятельности.
Например, социальная поддержка
работников Большого театра.
– Когда у Николая Цискаридзе была
серьезная травма, он делал операцию во
Франции. А потом долго проходил
реабилитацию в Биарицце. Мы удивлялись,
как возможно оплатить такое дорогое
лечение. Он сказал: «Большой театр все
мне оплатил!»
– За счет спонсорских средств. И как
раз, кстати, Банка Москвы. И Колю, и
Михаила Лавровского лечили за границей,
и еще несколько артистов.
А с этого года благодаря нашим
партнерам из бизнес-сообщества у нас в
театре все артисты застрахованы на 350
тысяч долларов. В случае травмы каждому
гарантировано лечение, операции, и не
только в России. То есть, нам дают
средства. А мы сами решаем, на что их
тратить. Раз в полгода отчитываемся за
каждую копейку на заседаниях
Попечительского совета.
– А каково участие государства в
жизни Метрополитен, Ковент Гардена, Ла
Скала? И как у нас?
– Доля разная в разных странах. В США –
минимальная. Но там очень сильны
традиции спонсорства – насчитывают
два столетия. Практически каждый
гражданин либо деньгами, либо услугами
помогает некоммерческому сектору. В
Европе ситуация другая – там доля
государства в бюджете театра велика.
Например, бюджет Парижской оперы – 150
миллионов евро. Когда я начинал
работать в Большом, бюджет составлял 12
миллионов долларов. Сегодня – 50
миллионов. Но все равно это в три раза
меньше, чем в Гранд-опера.
– Есть один тонкий вопрос, связанный
с премьерой оперы «Дети Розенталя».
Скандал вокруг премьеры был большой.
Спонсоры не высказывали претензий?
– В этом прелесть наших отношений. Я
недаром говорил о сложном селекционном
отборе. У нас с Банком Москвы, который
благородно спонсировал постановку
современной оперы, абсолютно
доверительные отношения! Успех
запрограммировать нельзя. К нему можно
только стремиться. Имеешь надежных
партнеров – они психологически очень
поддерживают и руководство, и
коллектив. Крепкий локоть рядом
придает уверенности, я вам скажу. До сих
пор ни один из наших партнеров не
высказал нам каких-либо претензий. Люди,
сотрудничающие с Большим театром – это
люди исключительные, ибо они понимают,
что такое творческий процесс. Я
благодарен им всем безмерно. Какие
претензии!..
Наоборот, они только поддерживали нас.
Давали советы вроде того, что, может,
надо было провести пиар-кампанию…
– Ну уж куда сильнее пиар-кампания,
чем эта, незапланированная, которая
случилась с «Детьми Розенталя»!
Анатолий Геннадьевич, но тут явно
вмешалась политика, впервые в Большом
театре до такой степени, чтоб
демонстрации… Какоебыло у вас
ощущение? Каков род вашего честолюбия?
Приятно было оказаться в эпицентре
внимания?
– Меня это психологически измотало.
Приходилось бессчетное число раз
высказывать свою точку зрения. Это тоже
входит в мою профессию – защищать
творцов. Но лучше бы вот такой взрыв
пиара был сопряжен с чисто творческими
вещами. А театр был и должен оставаться
вне политики. И когда нас в нее
втягивают – уходит много сил, чтобы
отбиваться. Трудно переоценить, что
сделал для нас Банк Москвы.
Все отношения и вся политика – и
творческая, и благотворительная – все
зависит от первого лица. И я счастлив,
что судьба свела меня с президентом
Банка Москвы Бородиным. Андрей
Фридрихович – абсолютно
интеллигентный молодой человек. Вот он
не звонил и не возмущался! И то, что вся
зарплата Большого театра теперь на
счетах Банка Москвы, и в наших зданиях
поставлены банкоматы и нет никаких
очередей – это тоже спасибо Банку: всем
очень удобно.
– В том числе и зрителям.
– Четкое обслуживание – тоже
свидетельство того, что это
серьезнейший банк. И все же самое
приятное – их абсолютное доверие: они
целиком и полностью позволяют нам
распоряжаться деньгами по своему
усмотрению. Это очень важно.
– Почему в Большом театре нет
табличек с именами благотворителей? И в
Гранд-опера есть, и даже в Риге… Может,
во время реконструкции завести такой
обычай?
– У нас в исторической части это
невозможно. В подземном новострое
постараемся найти место, где укажем
имена и организации, которые
непосредственно финансируют
реконструкцию. Это одно из их условий. А
вообще геройство спонсоров мы
обязательно отмечаем во всей своей
печатной продукции.
– Один противный вопрос задам. А
потом – приятные. Есть мнение, что
Большой зря избавился от Волочковой и
Баскова. Народ на них ходил, кассу они
делали – так надо использовать! Это же
не какие-нибудь чудовищные артисты. Я
видела Волочкову в премьере «Лебединого»
– это вовсе был не ужас. И Басков
однажды, я помню, неплохо пел Ленского.
– Мы раньше времени увидели негативные
тенденции в творчестве некоторых
артистов, имена которых я, заметьте, не
называю. В Большом театре заниматься
надо с утра до ночи. Они замечательно
существуют вне Большого театра, и дай
бог им здоровья. Но касса не всегда
должна диктовать сцене. У нас ведь не
шоу-бизнес. И не шоу-организация.
– Анатолий Геннадьевич, а что вы
смотрите в Москве в других театрах? Вы
же свой человек в театральной среде.
– Из последнего мне очень понравилась
в «Современнике» «Голая пионерка». Я
обожаю Чулпан Хаматову. Это одна из
моих любимейших драматических актрис.
– Многих этот спектакль покоробил.
– Это очень хороший спектакль, очень
гуманистичный… Люблю Калягина как
артиста. Смотрел «Смерть Тарелкина», «Дон
Кихота», «Король Убю». Я, помимо прочего,
режиссера Морфова люблю. Из питерских
– последнее видел у Додина «Московский
хор».
– А музыкальные спектакли?
– Мне музыкальной составляющей
хватает в большом количестве.
Посмотрел на «Золотой маске» «Аиду»
Новосибирского театра в постановке
Чернякова, конечно. Жаль, там был целый
комплекс неблагоприятных стечений
обстоятельств, нельзя было «Аиду» в
КДСе показывать. Хотя сам спектакль
интересный.
– Дмитрий Черняков в Большом будет
ставить?
– «Онегина» в следующем сезоне.
– Так как же вы отдыхаете?
– Для отдыха времени мало… Вы будете
смеяться – люблю траву косить
газонокосилкой!
– Под музыку Наймана из «Газонокосильщика»?
А что, успокаивает?
– Красиво… запах скошенной травы…
– Анатолий Геннадьевич, вы, конечно,
смотрите все спектакли в Большом?
– Целиком или хотя бы пять минут.
– Есть ли что-то, что сразило? Засело в
памяти навек?
– Я обожаю балерину Светлану Захарову.
Обожаю просто!
– Ну конечно… Питерская же…
– Украинская! Каждый ее спектакль для
меня эстетическое удовольствие. Внутри
что-то такое происходит…
– Последний вопрос самый приятный.
Закончите, пожалуйста, фразу: «Покажите
мне еще в мире такой театр, где…»
– …в год показывают 500 спектаклей!
– А еще?
– …где такая труппа! Где все так любят
свой театр, что не выгонишь никого! Где
люди так преданы театру независимо от
своего статуса! Такого театра в мире
больше нет.
|
